⏮️ Начало рассказа читать здесь:
— Потом я сам в больницу загремел, — продолжал Степан Ильич. — С сердцем. Три недели пролежал. Соседка, Валентина, его кормила. Говорит, он все три недели на подоконнике сидел. На улицу смотрел. Ел только ночью, чтобы она не видела. Гордый.
Он усмехнулся.
— А когда я вернулся, он ко мне даже не вышел. Обиделся. Сидит на подоконнике спиной ко мне. Я ему: «Шустрик, это я». А он спиной. Ну и ладно, думаю, обижайся. Лёг спать. А ночью просыпаюсь: дышать не могу. Думаю, всё, сердце опять. А это он. Лёг мне прямо на грудь, все шесть кило, он тогда ещё толстый был, и спит. И урчит. Так урчит, что у меня рёбра трясутся. До утра так пролежал. Не отпускал. Боялся, что я опять уйду.
Кот под его ладонью вздохнул. Длинно, глубоко, как вздыхают во сне дети. Степан Ильич наклонился к нему:
— Ты меня ещё слышишь?
Шустрик не открыл глаз. Но кончик хвоста, лежавший на краю платка, чуть-чуть шевельнулся.
— Слышит, — сказал старик. — Он всегда слышит.
И тогда он сделал то, от чего у Ирины Сергеевны окончательно рухнуло всё, что она строила двадцать три года.
Он наклонился к самому уху кота и заговорил тихо, но она слышала каждое слово:
— Ты там Нюру найди. Ты её сразу найдёшь, ты её всегда находил. Скажи ей, что я цветы поливаю. Что фиалка её на окне цветёт. Что пирог не пеку, не умею, а то она переживать будет, что я голодный. Скажи, что я скоро. Пусть не торопит, но я скоро. И ноги ей грей, слышишь? У неё ноги мёрзнут.
Он выпрямился. Погладил кота ещё раз, от лба до хвоста, медленно, через всю спину.
— Ну вот, — сказал он. — Я всё сказал. Можно, доктор.
✦ ✦ ✦
Ирина Сергеевна не помнила, как встала. Помнила только, что руки у неё дрожали и она долго не могла попасть иглой в катетер. За двадцать три года у неё ни разу не дрожали руки. Тамара Григорьевна была бы ею недовольна.
Степан Ильич держал ладонь на боку кота и смотрел на него, не отрываясь. Не на неё, не на шприц. На него.
Всё случилось быстро. Как всегда. Шустрик просто перестал дышать. Ничего не изменилось, только бок под ладонью старика больше не поднимался.
Она послушала сердце. Сняла фонендоскоп.
— Всё, — сказала она. — Он ушёл. Ему не было больно.
— Спасибо, — ответил Степан Ильич.
Он посидел ещё немного. Потом аккуратно, уголок за уголком, завернул кота в пуховый платок, так что осталась видна только седая полосатая макушка.
— Нюрин платок, — пояснил он. — Пусть узнает.
Потом поднял на неё глаза. Совершенно сухие, выцветшие, голубые.
— Вы, доченька, давно так работаете?
— Двадцать три года.
Он покачал головой.
— Тяжело вам.
И тогда Ирина Сергеевна заплакала. Прямо там, в процедурной, при хозяине, чего никогда себе не позволяла. За двадцать три года ей говорили «спасибо», говорили «вы убийца», говорили «а нельзя ли подешевле», бросали в неё поводком, обнимали, кричали. Но ни один человек ни разу не сказал ей, что ей тяжело.
Он не стал её утешать. Просто сидел и ждал, пока она успокоится. Наверное, так же он ждал, когда успокоится Нюра, если она плакала. Потом сказал:
— Вы хороший доктор. Шустрику у вас нравилось. Он только у вас в руках не царапался.
Она этого не помнила. Совсем не помнила. Она не запоминала.
✦ ✦ ✦
Степан Ильич достал из внутреннего кармана пальто жестяную коробку из-под леденцов. Старую, с облупившейся картинкой: тройка лошадей и снег. Открыл её на столе. Там лежали монеты, много, всякие, и несколько смятых сотенных, свёрнутых в трубочку и перетянутых аптечной резинкой.
— Я узнавал, сколько стоит, — сказал он. — Тут ровно. Я считал. Вы пересчитайте.
Ирина Сергеевна смотрела на эту коробку. На пятирублёвые монеты, на десятки, на две аккуратно сложенные пятидесятирублёвые бумажки. Она представила, как он откладывал. С пенсии. Может быть, с самого лета, когда она сказала ему, что осталось немного. Сидел вечером на кухне, считал монеты и знал, для чего.
— Не надо, — сказала она. — Степан Ильич, уберите. Не надо.
— Как это не надо? — он нахмурился. — Я не нищий. Я копил.
— Я знаю. Не надо. Пожалуйста.
Он долго смотрел на неё. Потом медленно закрыл коробку и убрал её в карман. Порылся в другом кармане и положил на стол леденец в прозрачном фантике. Красный, барбарисовый.
— Тогда вот, — сказал он. — Нюра всегда врачам конфеты носила. Говорила, что врачам надо сладкое, у них работа горькая.
Он надел шляпу. Взял корзинку обеими руками, так же бережно, как вносил.
— Похороню под окном. Там у нас сирень, Нюра сажала. Ему летом нравилось там в тени лежать.
В дверях он обернулся.
— До свидания, доченька. Спасибо, что не выгнали.
✦ ✦ ✦
Ирина Сергеевна подошла к окну. Старик шёл к автобусной остановке медленно, очень медленно, маленькими шагами, держа корзинку перед собой. Сел на лавочку. Поставил корзинку на колени. И она видела, что он что-то говорит. Наклонился к платку и говорит.
Подошёл автобус. Он не сел. Подошёл второй. Он не сел и во второй.
Потом она отвернулась, потому что заглянула Света и сказала, что записей больше нет, она закрывает.
Ирина Сергеевна открыла журнал и написала: кличка, вес, препарат, доза. Посмотрела на эти строчки. Потом взяла ручку и дописала внизу, мелко, на полях, где никто никогда не станет читать: «Шустрик. 21 год. Найден у хлебозавода. Грел ноги Анне Петровне. Хозяин был с ним до конца».
✦ ✦ ✦
На парковку она вышла, когда уже совсем стемнело. Села в машину. Вставила ключ.
И не смогла его повернуть.
Она сидела и смотрела, как на лобовое стекло падают первые мокрые снежинки. Падают, тают и стекают.
Она думала о Дике, рыжем сеттере, и о женщине в зелёном пальто. О том, что не помнит ни одной клички за последние десять лет. Ни одной. А ведь каждый из них, из этих тысяч, был чьим-то Шустриком. Кто-то находил их под лавкой. Кто-то делил с ними пирожок. Кто-то плакал в её процедурной, а она в это время смотрела на шкаф с медикаментами и считала до двадцати.
Она думала о своей кошке Мусе, которой не стало одиннадцать лет назад. Ирина Сергеевна сама её усыпила, в той же процедурной, у того же стола. Сделала укол, послушала сердце, вымыла руки и пошла принимать следующего. И больше никого не заводила. Сказала себе, что некогда. Что работа. Что она и так целыми днями с животными.
Она так и не оплакала Мусю. Ни одной слезинки. Перчатки.
А в тот вечер оплакала. И её, и Дика, и всех, чьих имён не помнила. Сидела в холодной машине на пустой парковке и плакала в голос, как не плакала с детства, уткнувшись лбом в руль.
Потом развернула барбарисовый леденец и положила его в рот. Он был очень кислый и очень сладкий.
Домой она поехала только в одиннадцатом часу.
✦ ✦ ✦
С тех пор Ирина Сергеевна больше не выходит из процедурной в эти пятнадцать минут.
Она садится на свой вертящийся стул у окна и говорит хозяевам:
— Расскажите мне про него.
Многие удивляются. Некоторые отказываются. Но большинство начинает говорить. Про то, как нашли. Про то, как он воровал котлеты со стола. Про то, как ждал из роддома, из армии, из больницы. Про то, как спал в ногах.
А она слушает. И запоминает. Каждую кличку.
Это тяжело. Тамара Григорьевна была права: так можно и не выдержать. Но Ирина Сергеевна поняла одну вещь. В эти пятнадцать минут людям нужна не её твёрдая рука. Им нужно, чтобы кто-то услышал, что эта жизнь была. Что она была не просто так.
Весной, в мае, она поехала по адресу из карты Шустрика. Пятиэтажка, первый этаж. Под окном цвела сирень, тяжёлая, лиловая. На подоконнике стояла фиалка.
Позвонить в дверь она так и не решилась. Постояла под сиренью и оставила на подоконнике, снаружи, кулёк барбарисовых леденцов.
А дома её теперь встречает рыжая кошка из приюта. Ей девять лет, у неё одно ухо и скверный характер. Её никто не брал.
Её зовут Нюра.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
